— Да, я все это понимаю по-твоему, — сказал Юлиан, — но могу ли быть апостолом? Посмотри на меня: где силы для начатия новой жизни?

Оба друга вздохнули.

— Знаешь ли что, милый Алексей? — рассмеялся Юлиан, закуривая новую сигару. — Теперешний разговор наш как нельзя живее напомнил мне университетские годы, когда за стаканом чая мы преобразовывали свет, в одно мгновение перелетали с земли на небо… пускались в самые серьезные рассуждения насчет человеческих обществ и насчет религии… О, золотое было это время!

— Истинно золотое, но оно уж никогда не воротится…

— Помнишь ли ты Петра?

— А ты не забыл Игнатия?

— Что-то сталось с хорошенькой Маней?

— О, как гадко состарилась!

— А профессорша З… умерла!

— Как-то поживает благородный наш Капелли?

— Что делают бесценные Я… и К…?

При этих словах вдруг вбежал полуодетый слуга Юлиана и очень испугал друзей бледным лицом своим и поспешностью, с какой влетел в комнату.

Увидя вбежавшего слугу, Юлиан проворно вскочил с кровати, побледнел и схватился за грудь, потому что встревоженное сердце болезненно забилось в ней, потом устремил глаза на Савву и, предчувствуя что-то необыкновенное, ожидал только: какая весть поразит его.

— Что это значит? Что случилось? — воскликнул Юлиан…

— Да, пане… из Карлина!

— Из Карлина? — перебил Юлиан. — Кто? Зачем? Что случилось там?

— Еще ничего не случилось, пане! — сказал Савва. — Но говорят, что там занемог кто-то.

— Да кто же приехал из Карлина? Говори проворнее!

— Изволите видеть, пане… мы с Грыцьком стояли себе в воротах и курили трубки… вдруг…

— Да говори живее! — вскричал Юлиан с нетерпением и со сверкающими глазами.

— Вдруг… глядим… что-то белеется и в одноколке мурлычет, как будто Самойло на крестьянских лошадях, да и летит прямо по большой дороге. Я стал кричать, он остановился и говорит, что едет в местечко за доктором…